Мой театр — поиск неразрешимых противоречий

Петр Шерешевский — режиссёр театра и кино, сценарист, драматург, прозаик. Главный режиссёр Московского театра юного зрителя, главный режиссер Камерного театра Малыщицкого (Санкт-Петербург). В качестве режиссера-постановщика работал в театрах Санкт-Петербурга, Новосибирска, Воронежа, Самары, Пскова, Омска, Новокузнецка, Барнаула, Серова и других городов. Неоднократный номинант высшей театральной премии России «Золотая Маска», лауреат высшей театральной премии Санкт-Петербурга «Золотой софит».

На встрече в лектории «Прямая речь» Петр Шерешевский ответил на вопросы зрителей о театре, о том, на кого он ориентируется как режиссер и как работает с артистами.

Посмотреть запись встречи «Мой театр — поиск неразрешимых противоречий» можно в видеоархиве «Прямой речи».

➤ Мне практически с детства хотелось заниматься искусством, причем искусством, так скажем, нарративным. И в детстве я какие-то стихи, рассказы писал. Выбор профессии режиссера был достаточно прагматичный. Была середина 90-х годов, и мне казалось, что литературы современной почти не существует. Может, это была узость кругозора, но читал я в основном классику и о писателях-современниках не знал. И у меня было ощущение, что профессия режиссера — это как раз возможность рассказывать истории, возможность осмыслять собственное существование через литературу, таким образом познавать мир.

➤ В детстве еще и живопись меня увлекала, я художественную школу закончил. Что мне, в общем, сейчас тоже помогает, потому что, сочиняя спектакль, очень важно пластически мыслить. И несмотря на то, что я работаю с замечательными художниками, иногда и сам делаю пространство художественное. Редко, но бывает такое. Ну и, в принципе, работая с художником над спектаклем, режиссер должен с ним говорить на одном языке и понимать, что такое художественная ткань произведения.

➤ «Натан Мудрый» — это пьеса-диспут, пьеса-проповедь. Проповедь веротерпимости и диспут с ксенофобскими настроениями, которые были во времена автора и которые очень его задевали. Известно, что «Натана Мудрого» Лессинг написал, когда ему запретили писать полемические статьи, потому что они оскорбляли церковь. А он сказал: тогда я буду высказываться на своей территории — территории театра. Так что его пьеса — это высказывание, где достаточно прямым текстом сказано, что мы продолжаем мучить и убивать друг друга, хотя по сути мы все братья, все мы человеки. Может быть, человечество с тех пор стало чуть более толерантным, чуть более терпимым друг к другу — но только совсем чуть-чуть.

➤ У меня сложные отношения с религией. Хочется, конечно, верить, что есть у нас бессмертная душа. Но наука нам говорит, что это не так. И это очень печально. Наука нам пытается сказать, что мы — продукты эволюции. И мне в это верится очень с трудом, и очень не хочется в это верить. Я не знаю, как оно на самом деле. Я пытаюсь продолжать верить в то, что душа существует, у нее есть путь.

➤ Театр — это искусство синтетическое. Чем больше «кирпичей», из которых ты складываешь спектакль, тем сложнее конструкция и тем интереснее эта конструкция в результате. Театр для меня — это эклектика, сложенная в какое-то гармоничное единое целое. У спектакля всегда должны быть очень разные ритмы и музыка. Я очень люблю подбор музыки, это абсолютно интуитивное. Вот я слушаю что-то, гуляю по улице или дома и вдруг понимаю: ага, это вот резонирует. и есть еще такая странная штука: что угодно можно представить к чему угодно — и если их правильно завязать, то между ними произойдет какая-то молекулярная связь, и всё вдруг начинает работать вместе.

➤ Я вообще не считаю, что нужно бояться повторов и нужно куда-то обязательно постоянно изменяться. Развитие, конечно, должно происходить постоянно — но эволюционным путем, а не революционным. Каждый следующий спектакль ты начинаешь с той точки, которой закончил предыдущий. И так постепенно ты куда-то эволюционируешь, эволюционируешь, эволюционируешь.

➤ Я, если оказываюсь дальше пятого ряда в нормальном театре, уже ничего не понимаю и ничего не чувствую. Потому что я вижу только каких-то маленьких человечков, не вижу лиц. Если я артиста не знал до этого, то я никогда его даже на улице не узнаю потом. Но хочется ведь испытать и особое ощущение больших залов, а не только камерных: в больших залах свой особый космос, мироздание. И вот это неразрешимое противоречие пространства, мне кажется, очень удачно разрешает онлайн-трансляция с помощью камер. Потому что, с одной стороны, я энергию ощущаю, я понимаю, что это происходит здесь и сейчас, а с другой стороны, я вижу артистов, могу наблюдать их психологию. С другой стороны, это новое медиа мне как режиссеру позволяет дополнительные какие-то штуки с ритмами, с вниманием устраивать. Поэтому мне с камерой работать очень удобно и интересно.

➤ У меня разные подходы в драматургии. Если мы говорим, например, о «Марии Стюарт», то эта пьеса — понятно, сокращенная, с включениями импровизационных находок, — в общем, сохранена в первозданном виде. А вот «Медовый месяц в «Кукольном доме»» — по сути, оригинальная пьеса, где нет ни одного слова из текста Генрика Ибсена, оставлены только некоторые сюжетные ходы, а смыслы свосем другие, взаимоотношения между персонажами другие. «Три», в Питере вышедшие по «Трем сестрам» — там от Чехова только поэтика, с которой мы вступаем во взаимодействие и на основе которой мы сочиняем свою оригинальную пьесу. Сейчас выйдет «Дядя» по мотивам чеховского «Дяди Вани» — вы увидите, что это абсолютно оригинальная пьеса, сочиненная как бы по мотивам Чехова.

➤ У Стругацких есть какая-то страшная и с виду очень нежная, но на самом деле бесчеловечная сила, которая делит людей на тех, которым разрешено жить, и тех, которые подлежат уничтожению. И это следующая ступень эволюции — но следующая ступень совсем не обязательно означает, что она лучшая. Зло совершенно не обязательно с рогами и ужасное. Оно может быть одето в очень изысканные костюмы и иметь прекрасные манеры, но при этом суть его от этого не меняется.

➤ Идеальный зритель — это человек, который идет в театр за поводом для рефлексии. Человек, живущий в культуре и, в общем, культуру ощущающий своей основной духовной пищей, который широко в этой культуре ориентируется и считает ее ценностью. Многое зависит от возраста, потому что 20-летний человек может идти для того, чтобы познать что-то новое, а 40-летний — уже скорее для диалога с известными темами. Но я вспоминаю себя 20-летнего и понимаю, что был значительно восприимчивее, во мне отзывались все художественные произведения. Сейчас, в свои 53 года, я реже, наверно, бываю взволнован произведением искусства, появилась какая-то иная степень эмоциональности. Но в любом случае мне не важно, какого возраста человек: мне важно, чтобы ему был интересен парадоксальный диалог. Чтобы этот парадоксальный диалог человеку был нужен для того, чтобы запустить собственное какое-то парадоксальное осмысление собственной жизни и собственного отношения ко времени.

➤ Хороший театр, хорошая выставка — они всегда про сегодня, они тебя сталкивают с сегодняшним ощущением мира. Там мы попадаем в какое-то место, где люди — сидящие с нами на одном ряду зрители и артисты, говорящие с нами со сцены, — думают и чувствуют то же самое, что и мы. И нам важно проживать вот это совместное переживание сегодняшнего времени, его печалей и радостей, да чего угодно. Мне кажется, театр — это попытка избежать изоляции.

➤ Я стараюсь не столько транслировать что-то, сколько исследовать мир, ставя перед собой вопросы жизни — то, что в школе называлось «неразрешимые противоречия», когда нет ответа правильного. И сталкиваясь с экзистенциальными вопросами, на которые не существует правильных ответов, в результате ты не находишь ответов, но ты хотя бы получаешь эти вопросы, с которыми потом какое-то время живешь и как-то пытаешься их согласовать внутри себя. Например, мне хочется, чтобы люди любили друг друга и друг друга не обижали, но я понимаю, что человек при этом — очень несовершенное существо, и вот эти простые вроде бы требования к самим себе не так просто выполнить.

➤ Плохих артистов просто не существует. Опыт подсказывает, что все люди, которые всерьез увлечены своей профессией артиста, — они все талантливые и все прекрасные. Понятно, что существуют просто хорошие артисты и существуют гении. Хорошие артисты — это те, для кого профессия становится смыслом существования. И сама радость репетировать что-то, познавать через это, что-то пробовать — вот главная радость для людей, которые этой профессией занимаются. И потом играть — это тоже им нравится. И так как люди этим увлечены и этим живут, то неталантливых в нашем деле практически нет. Единственная хитрость для того, чтобы у тебя каждый становился талантливым — это доверять ему и не пытаться сделать из человека кого-то другого, а позволять ему раскрываться в его собственном естестве.

➤ Мы созданы из плоти и крови, мы любим есть, мы моемся, пахнем, хотим заниматься сексом и так далее. Да, мы — души, но только за счет того, что до этого мы — тела. И эта телесность для меня очень важна, потому что я не знаю другого способа рассказывать про души, кроме как через первоначальную их телесность и через наши инстинктивные, простые человеческие желания. Для меня очень важно в театре, чтобы были люди из плоти и крови, чтобы вам хотелось есть, чтобы вы ощущали сексуальность, чувственность.

➤ Своим главным театральным учителем я считаю Ирину Борисовну Малочевскую — это человек, создавший меня и еще много хороших режиссеров. Я ее считаю настоящим мастером и до сих пор ее мнение очень ценю. Она уже не была действующим режиссёром, когда нас учила, она уже не ставила спектакли. Но она многое дала нам: она давала законы, по которым каждый из нас мог развиваться так, как он сам развивается. Кроме того, я своими учителями считаю режиссеров Эймунтаса Някрошюса и Каму Гинкаса — потому что знакомство с ними совпало по времени с моей юностью. Это то, что давало понимание, в какую парадоксальную сторону хочется двигаться. Причем, совершенно не обязательно тем же языком, но содержательно туда же — в отмыкание парадоксов мироздания. Я ставлю спектакли про то, что мы живем в огромном непознаваемом мире, с которым нам как-то надо коммуницировать. И это вычитывалось и из спектаклей Някрошюса, и из работ Гинкаса. Я вообще считаю, что мы должны развиваться, заимствуя друг у друга и оплодотворяясь идеями друг друга.

➤ Я очень люблю работать, но при этом очень люблю, как я их называю, «овощные дни» – это когда у тебя нет никаких дел, и ты можешь себе позволить превратиться в овощ. Ты спишь, читаешь, снова спишь, снова читаешь — и так проводишь этот день. Такие овощные дни иногда очень нужны. Еще идеальный отдых — это встреча с дочкой, потому что я ее, к сожалению, редко вижу. Ну и с сыном тоже, с ним мы еще реже видимся. Наверное, вот мой идеальный отдых.