+7 (495) 542 88 06

СТАТЬИ

02.02.2016

Он безутешен

Полина Санаева



Мы ждали 18-го, поглядывали то на билет, то на календарь,трепетали, предчувствовали встречу с прекрасным. 18-ое наступило. Зал Чайковского. 

Как делают суперстары? – проникают в закулисье с засекреченного служебного хода, надевают там смокинги и лаковые туфли, эффектно появляются перед публикой, чуть-чуть или сильно припоздав, доведя ее до нетерпения и как бы скатившись прямо с Олимпа.

Быков пришел без двадцати семь с главного входа, влившись в толпузрителей. Народ тут же опознал жилетку, в которой он в прошлом году ходил на митинги. Организаторы были приятно удивлены тем, что Дмитрий Львович пришел сильно заранее, потому что на своей лекции он оказывается за три минуты до начала. Зато на жилетке и футболке они обнаружили немало кошачьей шерсти и потратили какое-то время, чтоб ее счистить. Успели выставить свет, и на сцену Быков вышел в семь, потому что - а смысл тянуть? Те зрители, что вбегали в зал позже семи, чувствовали себя школьниками, опоздавшими на урок. 

Он вышел, стал читать, и дальше всё - никаких вопросов по поводу жилетки, кошкиной футболки, мятых брюк на сцене зала Чайковского и прочих пощечин общественному вкусу. Потому что стихи вопросов не оставили. А пощечины только начались.


Быков на фоне органных труб

Кто ходит на лекции, знает, что Быков выдает информацию в режиме пулеметной очереди, не дает перевести дух ни себе, ни зрителю, а чтобы следить за его мыслью, требуется напряжение, особенно с непривычки.

Привычки к стихам сейчас нет почти ни у кого. И хотя в этом зале собрались поклонники Быкова-поэта, слушать одно стихотворение за другим без перерыва было сначала физически тяжело. Тем более они так насыщены рифмами, мыслями, смыслами и эмоциями, к которым не подстроишься.

Кто-то как всегда был не готов к такому обстрелу. Кто-то настроился на раннюю, нежную лирику. А 18-го было много нового, сегодняшнего, жесткого, желчного, саркастичного, безнадежного, горького. Хотя Быков всячески старается сгладить драму иронией и даже получает упреки за это.

Если я сплю не один, то это разврат.

Если один, то и для разврата я слишком плох.

Я грабитель, если богат,

А если беден, то лох.

Меня не надо, и каждый, кто не ослеп,

Видит, как я предаю Лубянку и крепость Брестскую.

Если я ем — я ем ворованный русский хлеб.

Если не ем, то я этим хлебом брезгую.

--------

Я не стою и этих щедрот —

Долгой ночи, короткого лета.

Потому что не так и не тот,

И с младенчества чувствую это.

Что начну — обращается вспять.

Что скажу — понимают превратно.

Недосмотром иль милостью звать

То, что я еще жив, — непонятно.

-----

Невинно, с той же простотой,

С какой зовут на чашку чаю,

Мне все изменят – вплоть до той,

Которой я еще не знаю.

И потом, читать стихи дома, самому, даже знать их наизусть, слушать, постить, посылать отрывки в письмах (ставить в тему: «почитай - круть») – это легко. А когда они вот так, неразбавленные, обрушиваются одно за другим – это многократно усиливает впечатление, и делается почти невыносимо. Временами кажется, что уже слишком, слишком личное, слишком тайное, слишком моё. И хочется закрыть голову руками и просить пощады.

Это как если идешь куда-то поговорить о хорошем и умном, предвкушаешь удовольствие от общения, от искусства, от человека, а приходишь, садишься в кресло - и оказывается, что разговор будет лично о тебе. И это абсолютно невежливый, серьезный разговор о том, о чем трудно и невозможно говорить. И обычно не говорят. О чем нельзя. А тут вынуждают вблизи разглядывать свои страхи и боли, переживать их заново. И не оставляют надежды, что плохое кончится хорошо. И не оставляют надежды, что хорошее никогда не кончится.

Или даже больше - как во время самой последней ссоры, когдаприпоминается и беспощадно проговаривается все. И оказывается, что все было подмечено, ничто не упущено, ничто не прощено, все записано в карму, и как нести это дальше по жизни непонятно. И «Как ты можешь говорить такое?» никого не останавливает. И начинаешь немножко захлебываться. Хотя понимаешь, что беспощаден Быков прежде всего к себе. И пишет он о себе. И даже беспокоится о том, чтобы зрителю не было невыносимо. По крайне мере, говорит, что беспокоится.

К концу первого отделения зритель вошел в ритм и задышал в такт Быкову. Откликаясь на каждый нюанс, на каждую интонацию, повышение и понижение голоса. А болтанка была будь здоров. Читать, декламировать, интонировать Быков умеет тоже.

Второе отделение началось с ответов на груду записок. Это та часть выступлений, которую поклонники ни за что не пропустят. Отдельная радость.

Записки содержали просьбы:
- прочесть сатирические стихи («нет, мы решили, что сегодня только лирика»);
- почитать стихотворение «Я любил тебя одну» («Такого стихотворения нет, но я понял, о чем вы и прочту» - а имелось в виду, конечно, «На самом деле мне нравилась только ты»);
- «Вам нравится жилетка Вассермана?» - «Нет, моя лучше»;
- вопросы про перспективы передачи «Новости в классике» на Коммерсант FM, которую Быков вел c Андреем Норкиным («Перспективы есть – надежды нет»);
- про Путина («Почему вы не критикуете Путина по-настоящему жестко?» - «Видимо, и вам и ему кажется, что это еще недостаточно…»)
- и Навального. Было ясно, что Быков не хочет об этом много говорить, но когда сказал, что ему нравится быть сторонником Навального, зал с неожиданной решительностью зааплодировал.

Оказалось, что зрители не только поклонники поэзии Быкова, но иединомышленники. После записки «Мы друзья ребят, которые сидят по делу о митингах на Болотной. Вот пришли на ваш концерт. Можете что-то сказать, чтоб поддержать их?» Быков, который на все отвечает мгновенно – ненадолго замолчал. И эта пауза особенно впечатлила. То, что он сказал, потом надо бы цитировать буквально. Смысл: «Ребята, им осталось недолго. И когда мы победим – будьте милосердны. Не мстите!»

А потом Быков сказал: «Нам предстоит нелегкий эксперимент» и прочел две главы из своего нового романа «Квартал», который он пишет сейчас в соавторстве с загадочным писателем Чертановым, и который уверенно называет своей лучшей книгой.


И прочел две главы. И это было опять ни на что не похоже. Сломмозга, крушение стереотипов (уже последних), куча новых пощечин себе самому и зрителю-читателю, с которым жестко и издевательски на ты. Сегодняшний день во всей его красе и безобразии. Он читал, зрители очень, местами истерически смеялись, осмысление догнало потом и еще догоняет. А остальные главы, кажется, ответят на все вопросы, включая самые интимные.

В тот вечер в зал Чайковского пришли те, кто любит Быкова детской безусловной любовью. Восхищается и обожает. (Потому что либо так, либо отторжение). Их набралось около полутора тысяч человек. А сколькие еще хотели бы прийти, но не смогли. (Качественному составу публики Быкова уже во второй раз поражается даже директор зала Чайковского. Уж казалось бы – его интеллигенцией не удивишь).

Кто еще соберет такой зал – только на себя самого? Без музыки, танцев, смены костюмов, шуток-прибауток, приглашенных звезд? Ведь он не артист – он поэт.

Кто еще может вот так выйти под вечер из дома, доехать до Маяковки,потом выйти на сцену в резиновых тапочках Crocs и начать читать стихи в тишине самого лучшего зала страны? Один на один со зрителем, хотя всегда кажется, что один на один с собой.

Кто еще умеет не только не разочаровать, но и не повториться? То и дело предъявляя что-то новое, все более мощное, хотя каждый раз кажется, что мощнее уже невозможно.

Только Быков.

Второй,

Особо себя не мучая,

Считает все это игрой

Случая.

Банальный случай, простой авось:

Он явно лучший, но не склалось.

Не сжал клешней, не прельстился бойней —

Злато пышней,

Серебро достойней.

К тому ж пока он в силе,

Красавец и герой.

Ему не объяснили,

Что второй всегда второй.

Третий — немолодой,

Пожилой и тертый, —

Утешается мыслью той,

Что он не четвертый.

Тянет у стойки

Кислый бурбон.

“Все-таки в тройке”, —

Думает он.

Средний горд, что он не последний,

И будет горд до скончанья дней.

Последний держится всех победней,

Хотя и выглядит победней.

“Я затравлен, я изувечен,

Я свят и грешен,

Я помидор среди огуречин,

Вишня среди черешен!”

Первому утешаться нечем.

Он безутешен.