Боже мой, как мы рады были его увидеть!
Просто увидеть. Абсолютно такого же, как всегда — в нашем детстве и молодости «по Первому» и на сцене зала Чайковского год-два-три-пять лет назад. Всегда!
В мире изменилось все, что могло, и все, что не должно было, люди взрослые и молодые умирают, уезжают, сходят с ума и демонстрируют это публично, а Радзинский в свои 86 вот он, тут, на сцене, со своей версией о смерти Моцарта и «чёрном человеке». В сопровождении симфонического оркестра и хора.
Начинает без «здрасьте» решительно, с той единственной в мире «чеширской» улыбкой, с теми же интонациями, которые каждый из нас знает хорошо, как наши бабушки знали голос Левитана. А эти паузы! Выверенные, во время которых во всем здании не слышно ни шороха, ни пука. Паузы, прерывающиеся ровно тогда, когда дыхание, синхронно задержанное залом, больше не может задерживаться.
И ура, магия, под которую мы все, пришедшие сюда, так хотели попасть, начинает окутывать сразу с первых же слов — точных, выстроенных мастерски, впечатанных теперь в историю, литературу, вечность. Как он видит в миллион раз описанных биографиях «великих» свой сюжет, свою такую сложную, такую красивую драматургию? А может, божественную? Вот мы уже втянуты в жизнь Моцарта, погружены по шейку. Действующих лиц видим как живых, переживаем и понимаем, что с Моцартом все было не так, как мы думали. И как всегда при столкновении с искусством забываем, что переживать уже поздно —снова и снова любим Моцарта-человека, сочувствуем ему, ненавидим его завистников. И надеемся, что он не умрет, все-таки не умрет в 35. А ведь Радзинский просто стоит на сцене и рассказывает. И в его насыщенной лексике даже присутствуют слова «жопа» и «говнюк». Но мы тут же слышим музыку, и становится жутко от контраста — возвышенности и гармонии ее звуков и дьявольской низости людей, которые окружали гения. И погубили его.
Четыре часа с двумя антрактами Радзинский стоит на сцене и «просто рассказывает» о вещах, казалось бы, сильно отвлеченных от текущей повестки, о событиях конца 18 века, а зал Чайковского следит за ним и ловит каждое слово. И ясно, что он сам уже великий и сам исторический персонаж. В конце звучит Реквием, мы подавлены чудовищностью развязки, доведены до катарсиса многоголосьем хора. Зачем они так с Моцартом? Зачем Радзинский так с нами?
Потом овация. Люди идут к сцене и хлопают, хлопают, дарят цветы, фотографируют, не отпускают. Хлопают не только за сегодняшний вечер, а благодарят за все, за раннее, позднее, каждый за своё, за «104 страницы про любовь» и «Апокалипсис от Кобы» и так далее, так далее. За то, что он есть и все понимает. Я вот всегда рукоплещу тому, как он понимает женщин — прям до дна, до того места, куда женщины мужчин обычно не пускают... Как-то услышала несколько его замечаний, обалдела, стала отслеживать. И да. Как никто.
Потом Радзинский уходит. А чтоб он уходил, не хотелось. Осталось много вопросов, на которые он точно знает ответы. Осталось непогашенное желание уловить хоть какой-то намек на развязку сегодняшней коллизии. На оценку событий 2022. Но он уже ответил в той форме, в которой захотел. Имеет право.
Р.S. Рядом со мной сидели женщина и мужчина. Весь первый акт женщина читала сайты ресторанов в телефоне. Мне казалось, мужчина ее не одобряет, но после антракта их уже не было. Наверное, в ресторан пошли. Их ничего не интересовало, кроме драматургии собственной жизни, незамысловатой, как меню.
А впереди сидела женщина, на вид будто учительница. Она принесла с собой одну розу, наверное, собиралась подарить Радзинскому. Но к концу его выступления, такого грандиозного и длительного, роза опустила бутон головой вниз. «Учительница» смотрела на него грустно, долго аплодировала, но вручать не решилась.
Автор: Полина Санаева
