«Друзей моих прекрасные черты...»
Посмотреть выступление Аллы Гербер полностью можно в видеоархиве «Прямой речи».
➤ Я пришла в «Юность» в 1962 году. Моя первая статья называлась «Пусть разгораются огоньки». Не какие-то огоньки, а огоньки молодежных кафе, клубов — потому что пошла оттепель, шестидесятничество. Пошла свобода. Казалось бы: подумаешь, молодежные кафе. Но это было большим событием тогда. Это было время, которое захлестывало удивительной открытостью и счастьем по поводу свободы — после закрытой жизни, после сталинизма. Это было время взахлеб, время-шампанское. Журнал «Юность» был центром этого фестиваля. И Таганка, конечно.
➤ Неужели можно с утра до позднего вечера острить, хохмить, рассказывать какие-то истории, как это делали Арканов, Горин, Розовский? Было ощущение праздника. И при этом все работали: писали, ставили, играли. В студенческом театре шли необычные спектакли: честные, острые, полные настоящего, умного авангарда. Беседы, посиделки, физики и лирики — до такой степени это было интересно и азартно!
➤ И всем было интересно. У «Юности» был тираж — 3 миллиона. Ее читали взахлеб по всей стране. Когда я ездила по городам со своей рубрикой «Письмо позвало в дорогу», меня везде встречали и требовали рассказать: что там в Москве? А в редакцию придешь — встречаешь Васю Аксенова (он уже тогда был король и все его знали), вот они ругаются с Евтушенко, вот идет Рождественский, сидит за столом нахмуренный Вознесенский, что-то сочиняет…
➤ На Таганку и «Современник» стояли огромные очереди. И была там такая Эллочка: кто знал Эллочку — проходил без очереди, кто не знал — писал синильным карандашом на руке свой номер в очереди и стоял. Очередь на Таганку — это была целая жизнь. Люди там знакомились, женились, расставались. Даже если ты уже видел спектакль, ты все равно шел на него, потому что там были везде свои ребята.
➤ Конечно, везде были гитары. Это было гитарное время. Без нее тогда не жили. Любая встреча, пикник, костер — обязательно гитара, обязательно Визбор.
➤ Но ничего не бывает навсегда. В 1962 году была знаменитая выставка «Новая реальность», которую громил Хрущев, ругался там матом — это известная история. А в 1963 году была встреча с творческой интеллигенцией, где должен был выступить Вознесенский. Но ему не дали говорить, Хрущев орал на него: «Вы думаете, что раз Сталин умер, то всё можно?». И зал аплодировал Хрущеву. Вознесенский ушел. Похожая история была с Евтушенко, который написал уже тогда свой «Бабий яр», и с другими авторами.
➤ Евтушенко вообще был удивительный человек. Нарцисс, конечно — да и все они, эти мальчики, были нарциссами. Но он был действительно великий. А иногда такой смешной. Я как-то попросила его прочитать мою повесть (я написала повесть «Мама и папа» про родителей). А он говорит: «Алка, я с радостью. Но вот я завтра лечу в Париж, а оттуда в Берлин, а потом в Милан, а там в Лос-Анджелес, а потом в Стамбул… Но когда я приеду, то я обязательно прочитаю!» Он мне перечислили все эти города, чтобы я понимала, какой он востребованный. Но все равно он был настоящий король, необыкновенно обаятельный и безумно талантливый.
➤ Василий Аксенов был кумиром. Васю все любили. Ироничный, очень умный, красивый, денди — его нельзя было не любить. Мы зачитывались им, его ранняя, такая немного хулиганская проза как-то растворяла нашу печаль. Аксенов очень любил джаз. Потом в «Ожоге», который вышел уже много позже, была сцена, где музыкант играет на саксофоне, а люди уходят из зала. И музыкант кричит: пипл, куда же вы? Но пиплу было начхать — и музыкант остался один. Я читала и плакала. В 70-е Аксенова перестали уже печатать: не советский, не надежный, не наш.
➤ Вся наша молодая жизнь, все наши влюбленности прошли под Окуджаву. Мы ходили друг к другу в гости слушать Окуджаву, бесконечно пели его песни. В его песнях было чувство весны. «Совесть, благородство и достоинство — вот оно, святое наше воинство». Шестидесятники не были революционерами. Самое главное было — спасение достоинства. Желание быть людьми, не бояться говорить и открывать нараспашку двери. И без Булата жизнь была невозможна, в нем была наша та щемящая атмосфера.
➤ В Политехническом проходили незабываемые вечера. Вы же видели эти кадры из хроники. Как люди слушали, как аплодировали, со слезами. Это была благодарность поэтам и бардам за талант, за честность, за слово — и за то, что слово было обращено к ним всем, зрители это понимали. Когда я привозила записи этих вечеров куда-то и показывала в залах, тысячи людей так же аплодировали — аплодировали, конечно, не мне, а Галичу, Высоцкому, Окуджаве и всем остальным. Люди приходили на эти встречи с магнитофонами, чтобы записывать песни, слова, обращенные к ним.
➤ И вот они все писали и творили свои чудеса — Евтушенко, Ахмадулина, Вознесенский и другие поэты. А в это же время в 1964 году шел процесс над Бродским, его обвиняли в тунеядстве. Записи этого безумного процесса, сделанные журналисткой Фридой Вигдоровой, стали нашим первым самиздатом. Бродский был вынужден на пять отправиться в ссылку. И вот так было все одновременно: еще стоят очереди на Таганку, еще выходит миллионным тиражом «Юность», но наше молодежное кафе, где играл джаз и была свобода, уже закрыли со скандалом и обвинениями. Форточка открывалась — и тут же закрывалась. Каждый раз так или иначе наши стремления останавливали.
➤ «Я иду, шагаю по Москве», «Июльский дождь», «Застава Ильича» — фильмы, которые точно передали состояние того времени. Это был прорыв честности и необычной правды.
➤ Что такое было шестидесятничество? Это был мощный прорыв, когда из-под сталинской глыбы вырвалось на свободу замечательное, умное, щедрое на мысли, честное воинство. Они не были политиками, реформаторами. Они поддерживали это — и Евтушенко, и Аксенов, и Войнович, и Владимов. Но не были оппозицией. 60-е — это был карнавал молодости и веры в будущее. Но рядом с этим порывом постоянно захлопывались какие-то двери: Бродского отправляли в ссылку, Даниэля и Синявского — в лагеря, Хрущев орал матом, выходили мерзопакостные статьи про антисоветчину. Но именно шестидесятники потом в 90-х сделали перестройку.
➤ Мама и папа заложили в меня великое чувство — уметь любить и быть благодарной. И с этим чувством я и старалась жить. В нашей семье не было никогда ни ссор, ни конфликтов. Папа говорил: «Не знаю, как насчет подвига, но в жизни всегда есть место празднику». Эта фраза меня всегда держала по жизни. А вторая папина фраза — когда он вернулся из лагерей домой, поставил свой чемоданчик на стол дома и сказал: «Лехаим!», что значит «За жизнь!».
